.RU

Тема трактовка многообразия, различия и культурного и эпистемологического взаимодействия в возрожденческую эпоху - страница 8


Транскультурация проявляется практически во всех сторонах общественной жизни от этноконвергенции и межэтнических браков до военных, территориальных и расовых конфликтов. В этом смысле следует сразу же разграничить транскультурацию как процесс взаимопроникновения и взаимовлияния культур, активизировавшийся в эпоху глобализации из-за развития коммуникационных технологий, усиления проницаемости между культурами и массовых миграций, то есть, транскультурацию как неоспоримую социальную реальность, игнорировать которую сегодня не могут ни приверженцы монокультуры, ни ее ниспровергатели, и транскультурацию как новое видение мира.
Хотя в настоящее время существуют десятки теоретических коммуникативных моделей, феномен транскультурации способны объяснить лишь те, что связаны с феноменологическим пониманием коммуникативных процессов, более того, те, что иное не просто видят, но и рассматривают в коммуникативном процессе не как препятствие, которое нужно привести к общему знаменателю своего, а как самостоятельного субъекта с собственными диспозициями, общение с которым может происходить только на подлинно паритетных условиях. Полное понимание иного как синтез двух «я» или двух культур, возможно, и не состоится, непременно останутся точки непрозрачности, коммуникативной пробуксовки, предотвращающей в принципе полное присвоение иного, но зато состоится плодотворный процесс транскультурации как эгалитарного культурного взаимодействия. В сфере несистемности, гибридизации, транскультурации и происходит изменение коммуникативных характеристик постсовременности.

Перспективны коммуникативные диалогические модели М.М. Бахтина и Ю.М. Лотмана. Бахтин подверг критике абстрактный объективизм Ф. де Соссюра и, соответственно, классический структурализм с его разделением на язык и речь. Для Бахтина недостаток подобного подхода связан с отрывом от реальных коммуникативных контекстов, ведь «слово ориентировано на собеседника, на то, кто этот собеседник... Абстрактного собеседника, так сказать, человека в себе, не может быть…Ближайшая социальная ситуация и более широкая социальная среда всецело определяют — притом, так сказать, изнутри, структуру высказывания» (Волошинов, Бахтин 1993: 93-94). Задолго до постмодернистских исканий в сфере инаковости Бахтин выразил суть властной асимметрии в коммуникации в размышлении о трех типах диалога, которое имеет непосредственное отношение к смене коммуникативных моделей в результате транскультурации как социальной реальности и как типа мышления. В первом магистраторном диалоге третий авторитарный голос основан на асимметрии культурного знания и власти. Третий голос, согласно Бахтину, находится по ту сторону своего и чужого, это — источник власти и знаний, распространяемых через главенствующий первый голос, внутри которого и живет третий, чревовещая посредством учителя — ученику и создавая официальный монологизм культуры (Bakhtin 1986). В сократическом типе диалога возникает процесс десакрализации, превращения «бога» в другого, актуализируется сомневающийся, центробежный элемент, а в менипповом диалоге на первый план выходят и вовсе децентрация, дестабилизация, нелинейность, разрыв отношений ученика и учителя, что приводит к сомнениям ученика в источнике авторитета учителя или в его способности интерпретировать авторитет ученику, что в итоге может привести к уравниванию второго и третьего голосов в диалоге, к снятию иерархии. Постмодерный мир предлагает множество примеров, обыгрывающих эти типы диалогичности, главным образом, в рамках отказа от простой трансляции третьего голоса как голоса власти, проблематизации его авторитета, а также активизации в коммуникативной картине роли бунтующего «ученика», причем все чаще в невообразимых ранее формах «разума Калибана» 52(Henry 2000).

В основе коммуникационных моделей модерности лежит всепроникающий характер и намеренная неясность происхождения предписаний современной эпистемы, что помогает ей предстать в качестве универсальной и самопровозглашенной. Именно ее и ставит под сомнение транскультурация, которая отвергает типичное для западной культуры модерности вещание о себе самой с некой якобы объективной архимедовой точки стороннего наблюдателя и вместо этого исследует мир изнутри, оставаясь сознательно его частью. Тем самым меняется «локус (пространство) провозглашения», по терминологии Миньоло (Mignolo 2003), то есть отправная точка коммуницирования, с модерности на колониальность, как критическую позицию, оценивающую модерность не из нее самой, а с границы, с темной, оборотной, иррациональной стороны современности. В соответствии с господствующими само-интерпретациями Европы (и Северной Америки) модерность связывается с реформацией, Просвещением и Французской революцией (см, например, работы Ю. Хабермаса). Этот «провинциальный», по выражению Э. Дусселя 9, взгляд на модерность (в котором частный опыт Западной Европы выдается за тотальность), был оспорен уже И. Валлерстайном, отнесшим ее начало назад, к «долгому» XVI веку и внесшим в понимание модерности глобальную, а не узко европейскую перспективу. Эта позиция, как отмечалось выше, была затем критически развита в работах Э. Дусселя, А Кихано 10, В. Миньоло и многих других ученых, для которых существуют первая модерность43 — с XVI по XVIII в., и вторая модерность 43 — с эпохи Просвещения и примерно до середины XX века. Постмодерность же входит в модерность как ее органическая часть. И если темной, но неотъемлемой стороной модерности на протяжении всего ее разворачивания является колониальность (власти, бытия, знания), то постколониальный дискурс представляет собой темную, но неотъемлемую сторону постмодерна. Становится очевидным, что для подлинного освобождения сознания от мифологии модерна необходимо провести деколонизацию мышления (деколонизацию не от конкретных исторических имперских влияний, а от самой завороженности мифом модерна, которая продолжает сохраняться и сегодня) (Dussel 2000, Quijano 2000).

«Светская эпистемология модерности обладала преимуществом одновременно быть частью провозглашенной тотальности и универсальным местом провозглашения, будучи способной заставить поверить в то, что никакого места провозглашения на самом деле не существовало, вырвав себя самое из исторического и культурного контекста. Следовательно, провозглашенный порядок становился естественным порядком мира, а мир организовывался согласно дихотомическим иерархиям» (Mignolo 2002).

Саморефлексия вплоть до недавнего времени не была свойственна западной модерности, потому что грозила ей саморазрушением. Если нет иного понимания философии, кроме того, что сформировалось в западной современности и только эта философия считается настоящей, то самоконтекстуализация европейского ученого и в самом деле — крайне опасный и даже самоубийственный шаг, которого, однако, не удалось избежать.

Ю.М. Лотман также вносит ценные размышления в проблематику социально-культурной коммуникации, выводя ее в сферу семиотики. Наиболее перспективной является его мысль о том, что у говорящего и слушающего не может быть одинаковых кодов, ведь язык есть «код плюс его история» (Лотман 1992: 13). Тогда при полном подобии говорящего и слушающего исчезнет потребность и сама возможность коммуникации — им будет просто не о чем говорить, не сможет осуществиться перевод с языка моего «я» на язык твоего «ты». Лотман поднимает и проблему асимметрии ролей в коммуникации, в частности, когда рассуждает о занижении активности получателя в некоторых ее формах, хотя его размышления и касаются не социальной реальности, а художественного текста и языков искусства. Несмотря на кажущиеся отвлеченными рассуждения о кодах, общая направленность размышлений Лотмана прочерчивается достаточно определенно — это идея не монокультуры, а поликультуры, заинтересованной по определению во множестве кодов для самосохранения и успешного воспроизводства. Все явления культуры тогда предстают как коммуникативные механизмы, языки культуры. Диалогическая модель Лотмана вплотную подошла к проблеме, которая стала центральной в парадигме транскультурации, а именно, к асимметрии в отношениях я-другой, к тому, что европейская тотальность воспринимала другого в своих терминах и нуждалась в нем не только как в пассивном реципиенте своих воззрений и кодов, но и как в кривом зеркале. Эта скрытая сторона лотмановской и бахтинской систем будет возрождена в 1980-е годы XX века в постколониальных исследованиях как темной стороне постмодерна.

Важнейшим элементом транскультурационной парадигмы является понятие границы, стоящее и в центре коммуникативной теории Лотмана. Ученый рассуждал о смыслообразующей силе границы и утверждал, что границы являются пространством интенсивной семиотизации и метафорического перевода-трансформации, где часто и обильно генерируются новые тексты и смыслы (Лотман 2002: 273). В «Семиосфере» Лотман назвал амбивалентные полилингвистические границы самыми горячими точками семиотизации и своеобразными переводящими механизмами, трансформирующими чужие тексты с тем, чтобы они могли быть поняты в нормативном языке определенной культуры, и, вместе с тем, остались в достаточной мере «чужими». Без этого необходимого различения культурный диалог был бы бессмысленным, а при абсолютном различии он стал бы невозможным (Лотман 2000: 262). Отмеченная Лотманом логика во многом отвечает современной культурно-языковой и эпистемологической ситуации. Ведь именно поиск иного, а не сходства привлекает в конечном счете культуры и людей друг к другу.

Обращение здесь к идеям Бахтина и Лотмана далеко не случайно. В сегодняшних моделях социальной коммуникации не часто встретишь ссылки на их работы, что связано с жесткой дисциплинарностью, сформировавшейся в современной модели научности, выталкивающей все пограничное, тем более гуманитарное за пределы якобы научного дискурса (в данном случае, дискурса социальной философии) как нерелевантное. С другой стороны, популярность западных концепций коммуникации в нашей стране связана с упорно сохраняющимся свойством отечественной философской мысли — стремлением во что бы то ни стало сойти за европейца, а авторитет западных ученых является в нашем каноне более непререкаемым, нежели точка зрения своих «пророков».

Успешная транскультурная коммуникация предполагает иные этические правила, которые строятся не на эго-политике и тео-политике знания, как это было в культуре западной модерности, а на гео- и телесной политике знания 58 в новой, формирующейся сегодня парадигме мышления. Телесная политика знания представляет собой индивидуальные и коллективные биографические основания понимания и познания, в то время как гео-политика 7 является местным историческим основанием знания (Mignolo, Tlostanova 2006). Они означивают гео-графические и био-графические основы мышления и познания в языках, историях и памяти тех групп людей, которые оказались на пересечении имперских и колониальных различий и опытов.

Транскультурация противостоит тем коммуникативным моделям, которые не учитывают в должной мере человеческого разнообразия, плюриверсальности истории, а также односторонне-меркантильного характера большинства социальных коммуникаций, происходящих в мире. Она не оперирует абстрактными личностями в столь же абстрактных контекстах и не подразумевает, что социальное однородно и состоит из одинаковых атомарных индивидов, живущих в гомогенной среде единого языка, культуры, религии и ценностей — все это далеко от реальности. Она сохраняет в процессе коммуникации смысл, драматическую интригу живых жизней.

Транскультурационная модель призывает не просто увидеть иное и понять, что оно не равно в правах, но и попытаться восстановить эти права, дать ему голос, услышать его, сформировать альтернативный мир, в котором возможно множество миров и где опошленный за три столетия принцип равенства всех людей неожиданно обретет новое дыхание в тезисе — «поскольку мы все равны, мы имеем право быть другими». Для этого надо переосмыслить не модель коммуникации, что является достаточно частной и производной проблемой, а модель мышления, эпистему, если угодно. И на такую задачу в современной ситуации может претендовать именно транскультурация. Ее и следует понимать как новую эпистему, соответствующую эпохе глобализации и являющуюся ответом на ее вызов.

Термин «транскультурация» на первый взгляд напоминает рожденные западной антропологией понятия инкультурации, аккультурации и т.д., рассмотренные выше, с той лишь разницей, что латинская приставка «транс», как известно, означает «над», «сверх», «через», «по ту сторону». Последние два значения особенно важны для понятия транскультурации, поскольку подразумевают включение не одной, а нескольких культурных точек отсчета, пересечение нескольких культур, курсирование между ними и особое состояние культурной потусторонности — не там и не здесь или и там, и здесь, в зависимости от индивидуального переживания этого состояния.

Транскультурация — понятие, введенное впервые кубинским антропологом Ф. Ортисом 14(Ortiz 1995) в 1940 году в качестве альтернативы общепринятым тогда асимметричным концепциям аккультурации и однонаправленного перевода в зоне культурных контактов, по классификации Б. Малиновского (см. Тему 4). По определению Ортиса, аккультурация представляет собой обретение культуры в однонаправленном процессе, а транскультурация предполагает две фазы — потерю или обескоренение (декультурацию) и создание новой культуры (неокультурацию). Для него одинаково важны и разрушение культур и креативность новых культурных союзов.

Ортис обращался к понятию транскультурации для того, чтобы осмыслить процесс нацие-строительства в кубинском обществе, где навязываемая однородность была средством справиться с метизацией. Его привлекала уже сама возможность сконцентрировать внимание не на раз и навсегда данном понятии расы, а на динамике сложных процессов взаимонаправленного культурного взаимодействия, при которых и доминирующая культура испытывает постоянное воздействие подавляемых ею культур, в результате чего рождаются новые смыслы и новые культурные коды, как это и произошло на Кубе. Ортис показал, как социальные пространства, в которых люди вынуждены трудиться и существовать, обживаются ими и в результате власть оказывается живущей не только на сахарной фабрике или табачной плантации, но и в румбе или сантерии. Важно отметить неконфликтный характер этой парадигмы, она приспосабливается к предложенным властным отношениям, как бы обманывает их, рождая новое из разрушенного.

В своей модели транскультурации Ортис «прославляет самосознание периферии, точку схождения противоположностей, которая позволяет людям превратить границу в центр и создать текучие, но значимые идентичности взамен фрагментированных историй» (Coronil 1995: XLI). Знаменательно, что Ортис писал не только о пересоздании субъектности, о людях, но и о товарах и продуктах, о социальной жизни вещей и предметов — сахара и табака, в которой транскультурация также работает в обоих направлениях в стиле контрапункта — она транслирует предметы, которые изменяют образы жизни и мышления людей, одновременно изменяя и изначальное использование и жизнь самих предметов. Ортис обращается и к понятию границы, пытаясь определить динамический процесс транскультурации как непрерывного изменения. Он утверждает, что в мире, выкованном завоеванием и колонизацией, зафиксированные границы, отделяющие Запад от его иного, белое от черного, женщин от мужчин, высокое от низового — всегда находятся в неустойчивом равновесии, определяемом асимметрией властных отношений в обществе.

В исследованиях культурной глобализации 90-х гг. XX века, в особенности, в так называемых альтернативных критических моделях современности, понятие транскультурации, предложенное Ортисом, было в значительной мере переосмыслено. Транскультурные тенденции, как результат диверсификации процессов культурного взаимодействия и воспроизводства в мировом масштабе, дополняются здесь обязательным эпистемологическим измерением транскультурации как критического пограничного мышления 48. Само «разнообразие», как влиятельный миф постмодерна и необходимое условие успешного существования рыночных дискурсов глобализации, выработавшей более пластичные и незаметные способы самоутверждения и механизмы торможения развития разнообразия и различия, предполагает обязательно наличие транскультурных тенденций, уравновешивающих унификацию.

Транскультурация отмечает собой всю сферу культурного «воображаемого» (пост)современности и постоянно подчеркивает ее имперско-колониальное измерение, игру имперского и колониального различия. Транскультурация основывается на динамическом многообразии, причем, прежде всего эпистемологическом, а не этно-культурном, предполагая новое осмысление как уже рассматривавшихся прежде явлений границ, миграций, полилингвиальности, культурного многообразия, так и актуализировавшихся сегодня понятий транснациональных языков, дискурсов и традиций, вышедших на первый план в культурных процессах конца XX — начала XXI века. Транскультурация основывается на культурном полилоге, в котором, однако, не должно происходить полного синтеза, слияния, полного культурного перевода, где культуры встречаются, взаимодействуют, но не сливаются, сохраняя свое право на «непрозрачность».

Карибский мыслитель Э. Глиссан (см. подробнее Тему 11) не случайно утверждает, что языковая креолизация32 неизбежно ведет к креолизации эпистемологической. Отсюда и его метафора, отрицающая привычное представление о чистоте и однозначности языка, ясно отражающего, как в зеркале, познаваемый объект. Глиссан говорит не только о «праве на различие, но и о праве на непрозрачность, понимаемую не как закрытость внутри непроницаемой автократической культуры, но как утверждение своей особой сущности в рамках не уничтожимой уникальности. Непрозрачности могут взаимодействовать, сосуществовать, сплетаться в разные узоры. Чтобы понять это явление надо сосредоточиться на фактуре сплетения, а не на природе его компонентов» (Glissant 1997: 114).

Транскультурация находит параллели в самых разных альтернативных эпистемологических моделях, в частности, в «сознании новой метиски» Г. Ансальдуа, в идеях «трансмодерности» Дусселя, «контрмодерности» Х. Бабы, во взглядах Ф. Корониля (Coronil 1995), в позиции Д. Чакрабарти (Chakrabarti 1992), в «другом мышлении» А. Катиби, основанном на критике ограничений, свойственных двум эпистемологическим системам (христианству и исламу) (Khatibi 1990), в эпистемологической модели Сильвии Уинтер, осуществляющей диалог между постструктурализмом и афро-карибской философией истории и экзистенции (Wynter 1996, Wynter 1992) и т.д. Особенно важной в этом смысле представляется взаимосвязь пограничного или другого мышления, как в полной мере транскультурного феномена, и проблемы двойного или двунаправленного перевода, суть которой будет раскрыта ниже.

Двойное или пограничное сознание, примером которого является позиция Ансальдуа, часто порождает примеры двунаправленного культурного и эпистемологического перевода, постоянно курсирующего между миром западным и незападным. Жители пограничья стремятся к созданию новой эпистемологии, потому что в старой им нет места, она их вытесняет и отрицает, обрекая на небытие, позволяя им лишь частичный доступ к культурным и эпистемологическим традициям. В целом, понятие перевода все чаще воспринимается сегодня не в прикладном лингвистическом смысле, а в гео-исторических рамках современной/колониальной мировой системы в ее взаимоотношениях с проектом модерна и с колониальностью как двумя сторонами одного процесса, приведшего к тому мировому порядку, в котором мы и существуем. Тогда перевод может быть рассмотрен как часть более широкого процесса транскультурации и оба они становятся фундаментальными основами в создании самой идеи модерности и ее темной, замалчиваемой стороны — колониальности.

Процесс переосмысления модерности, активно происходящий сегодня, приводит и к переосмыслению сути культурного взаимодействия, что выражается, в частности, в активном обсуждении понятия двойного перевода, который меняет направление транскультурационных процессов, установившееся еще в эпоху Ренессанса и просуществовавшее на протяжении всего проекта модерна. Ярким примером трансляции/транскультурации было открытие Америки и взаимоотношения между Старым и Новым Светом, отмеченные столкновением католического христианства с цивилизациями Месоамерики и Андов. Тогда перевод и транскультурация стали важным инструментом процесса раннекапиталистической консолидации, отмеченной обращением огромных групп населения в рабство и в христианство. Носители модерности, навязывая свою систему ценностей остальному миру, естественно пользовались механизмами транскультурации и культурно-эпистемологического и языкового перевода, насаждая «истинную» религию и письменную и культурную традицию. Поэтому трансляционные и транскультурационные процессы оставались долгое время однонаправленными и жестко иерархическими, способствовавшими насаждению колониального, а затем и имперского различия в истории современности.

Это проявляется в языковой иерархии современного мира: западноевропейские языки (прежде всего английский, французский и немецкий) превратились в языки науки, знания, философии и утверждения модерности, а остальные были сведены к роли языков культуры и религии и к области пассивных реципиентов знаний и наук, генерирующихся в Западной Европе и Северной Америке. Первое время языковой перевод очень активно использовался для скорейшей ассимиляции «открытых» европейцами народов. Последнее выражалось, например, в создании грамматик незападных языков, которые писались миссионерами и учеными всегда только с точки зрения латыни, а затем и языков, созданных на ее основе, как нормы. Они занимались переводом не просто с языка на язык, а, что важнее, с одной картины мира и космологии на другую. Но этот процесс оставался глубоко асимметричным, потому что незападные языки и космологии подверстывались под доминирующую западную космологию и тем самым, естественно, искажались (Mignolo, Schiwy 2003).

Интересно, что в истории подчиненных, не вполне западных империй 49 современности, отмеченных имперским различием16, также сложилась своя иерархия трансляции/транскультурации. Это касается и Испании, постепенно превратившейся в «Юг Европы» и ее языка, который к XVIII веку окончательно утратил свою роль одного из ведущих языков модерности, уступив ее французскому и английскому, это касается и России, как более близкого нам примера зарождавшегося имперского различия, в том числе и в языковой области. Взять хотя бы историю переводческой деятельности Афонского монаха Максима Грека, приглашенного в 1515 году отцом Ивана Грозного в Москву в качестве «прелагателя» и «справщика» (переводчика и редактора церковных книг при дворе). Новоиспеченный переводчик не владел ни одним славянским языком, но это не смущало ни его самого, ни начальство, так как церковнославянский язык считался еще неупорядоченным, законы его не требовали специального изучения и Максим мог вполне к нему «борзо навыкнуть». Поначалу ему приходилось переводить с греческого на латынь, а местные переводчики устно воссоздавали текст по-церковнославянски и диктовали его писцам. Убеждение Максима в культурном превосходстве греческого языка заставляло его руководствоваться в своей деятельности правилами греческой грамматики, потому что он считал, что церковнославянский еще можно изменить по греческому подобию, что по мнению московских книжников было недопустимо. Результат не замедлил сказаться на судьбе Максима, объявленного в 1525 году на Церковном Соборе еретиком и даже турецким шпионом и колдуном и проведшего всю свою жизнь в заточении в разных монастырях, где его даже посетил Иван Грозный. История Максима Грека — своеобразный пример транскультурации и перевода, разворачивающихся не на основе Западного мира и латыни, а внутри не менее сложных взаимоотношений между греческой, византийской и консолидировавшейся славянской культурой, осложненных к тому же православием.

Но вернемся к западному миру. Перевод, основанный на идее превосходства западной модерности и философии, естественно приводил к огромным расхождениям и искажениям, потому что позиция западных переводчиков оставалась самонадеянно уверенной в собственном превосходстве и нормативности. Поэтому перевод любых незападных форм знания и выражения строился по принципу однонаправленности — они лишь изучались, описывались и классифицировались западным субъектом, как заведомо лишенные голоса и активности объекты. В. Миньоло и Ф. Чиуи справедливо отмечают, что эта модель трансляции начала разворачиваться в широких масштабах с началом христианизации Нового Света, но хотя сегодня она и приобрела иные и порой неузнаваемые формы, суть ее осталась прежней, ведь неолиберализм, как и христианство, несет в себе скрытый принцип обращения — сегодня это глобальное обращение всего мира в рыночную экономику и идеологию потребления, которые также не оставляют возможности альтернативных позиций (Mignolo, Schiwy 2003: 6).

Переосмысляющееся понятие трансляции/транскультурации выразилось в теории «двойного перевода», как она была сформулирована В. Миньоло и Ф. Чиуи. Ученые приводят в качестве примера последнего теории и практики мексиканской революционной группы «Сапатистас» 54(см. также Тема 8), заявивших, что «поскольку мы равны, мы имеем право быть другими» (Mignolo 2002). По мнению Миньоло и Чиуи, тем самым «Сапатистас» сформулировали новое понимание перевода-транскультурации с позиции колониального различия. Несомненно, можно легко оспорить политические взгляды мексиканских революционеров, скрывавшихся в Лакандонских лесах, объявить их романтическим утопизмом, но важна сама их попытка осуществить перевод явно маргинализированной позиции как местного марксизма, так и индейской истории, совместно противостоящих глобальным законам и замыслам неолиберального мира. Их трансляция — это не просто перевод с языка на язык, это движение в двух направлениях — транскультурация марксизма и феминизма через индейскую философию и космологию и наоборот. Сам этот процесс трансляции не существует в вакууме, но является откликом на господствующие дискурсы государства, провозглашающего неолиберальные принципы (в данном случае, Мексики). Тем самым, вместо прежнего асимметричного перевода, возникает двойной перевод как более сложное и многонаправленное движение — мерцание, диалог различных имперских и колониальных языков, которые более не приравниваются к нации, потому что происходит процесс транскультурации, разрушающий дихотомию нации и иного, на которой строилась вся история Нового времени. Грамматика, космология и само знание тесно взаимосвязаны и поэтому перевод не может регулироваться лишь одним типом корреляции между языком, мировоззрением, знанием и мудростью. Прежние связи между языком, нацией и письмом разрушаются, как и связи языка, места и субъектности с эпистемологией. Эти новые потенции межкультурной коммуникации в зоне пограничья требуют активного осмысления, которое уже началось в мировом масштабе. Сегодня транскультурацию точнее всего можно описать именно как социальный конфликт между языками и космологиями господствующих и подавленных традиций. Происходит деколонизация (со)знания, которая и помещает перевод и транскультурацию в совершенно новый эпистемологический контекст.

Транскультурация порождает и совершенно особую субъектность: транскультурная чувствительность выражается ярче всего в проблематике и метафорике миграций, промежуточности, транзитности, точно определяющих экзистенциальную ситуацию субъекта этого мира — человека, лишенного корней, культурного мигранта, «Агасфера» постиндустриального мира, не вполне делезовского символического кочевника. При этом его изгнанничество и самоощущение нового жителя «космополиса» не стирают до конца чувствительности к определенному культурному пространству, через которое во многом продолжает происходить процесс самоидентификации, наполняя человеческую деятельность дополнительными психо-эмоциональными измерениями этнического, национального, социального или гендерного свойства.

Хотя «транскультурация» и является широко распространенной в мире перспективной моделью, она редко попадает в зону интересов отечественных исследователей за небольшими исключениями, не получает сколь-нибудь осознанной интерпретации или практической реализации. В культуре конца XX века для нас по-прежнему словно бы не существует ничего кроме западноевропейского (и североамериканского) постмодернизма, что связано не только с его глобальностью, но и характеризует нас, как представителей не вполне европейской, но тем не менее вторично-европоцентристской культуры, к тому же отмеченной оживившимися имперскими настроениями, и формирует определенное пространство для размышлений по поводу само-позиционирования гуманитариев в нашей стране. Исключение составляют некоторые произведения постсоветского изобразительного искусства, кино, театра и литературы, построенные на принципах транскультурной эстетики, которая также заслуживает определенного внимания 14 Зорикто Доржиев. Джоконда-Хатун.

В целом, эстетика транскультурации в мировой культуре рубежа XX и XXI вв. основана на деконструкции западноевропейской канонической кантианской эстетики с позиции пограничного мышления и на создании альтернативных или параллельных оксидентальным художественных моделей (Тлостанова 2004). Это касается проблемы «многоязычия», отказа от прежде считавшихся непреложными национальных моно-эпистемологий и от модели неизменной национальной культуры и языка, сформировавшейся в Западной Европе в эпоху Нового времени, но не соответствующей логике современного миропорядка. Узкие рамки все больше теряющего смысл «национального» не способны вместить в привычные критические клише целый ряд художественных явлений транскультурного пост- или вненационального толка.

Эстетику транскультурации можно определить через множественность и, одновременно, незавершенность позиции и субъектности практикующего ее индивида, который находится между иронически и критически воспринимаемой им западноевропейской эстетикой и эпистемологией, поскольку он ясно видит ее контекстуальность и ограничения, и эпистемой маргинального, абсолютного и неабсолютного другого. Наиболее интересной из особенностей эстетики транскультурации является ее ризоматическая и нелинейная природа, что выражается, в частности, в специфических явлениях языковой и культурной интерполяции, примером которой является дискурс Ансальдуа, рассмотренный выше.

М. Бахтин в исследованиях исторической поэтики попытался проанализировать понятие гетероглоссии 8 (полиглоссии) или многоязычия, которое сыграло ключевую роль в становлении романа как жанра в эпоху Нового времени, показав, что поначалу этот жанр был маргинальным и потому склонялся к пограничным героям и пространствам (Бахтин 1975). В конце XX века маргинальность в самых разных формах стала новой точкой отсчета и суррогатом нормы. Поэтому не случайны попытки использовать бахтинскую логику в определении уже не просто литературных или языковых, а уже социо-культурных и эпистемологических явлений. Так, Фуко предлагает, как отмечалось выше, понятие гетеротопии (Фуко 1994: 30-31), подчеркивая его пространственное, постмодерное измерение и связывая его более сложным и динамическим образом с проблематикой референциальности и неадекватности самого процесса означивания.

Термин «гетероглоссия» не случайно был извлечен из забвения и из своего исторического контекста рядом постколониальных теоретиков и критиков глобализации и используется сегодня в несколько ином смысле, нежели подразумевал в своем исторически и локально ограниченном анализе М. Бахтин. В многоязычии Бахтина подчеркивается хрестоматийный момент диалога инаковостей, который проявляется на самых разных уровнях — от конкретного языка до субъектности, от эпистемологического наполнения до эстетики. Как и во всей культуре эпохи глобализации, болезненно воспринимающей инаковость, в транскультурном искусстве основным сюжетом является нарратив встречи с другим. В силу социологического и культурологического крена в гуманитарных науках «нарратив встречи с иным» стал в последнее время переосмысляться как различные модели социо-культурного поведения индивида в чужих контекстах — от адаптации до имитации, от заимствования до присвоения, от ассимиляции до противостояния. Инаковость и ее снятие или его принципиальная невозможность являются поэтому одним из основных метасюжетов постсовременного транскультурного искусства, демонстрируя постоянное взаимодействие и переплетение множества голосов, дискурсов и локалов, которые в принципе не разрешимы в любой утопической идее синтеза. В этом смысле транснациональные культура и искусство представляют собой явление, параллельное, но не равное постмодернизму.

Несомненно, существует некоторая опасность превращения транскультурной парадигмы в очередную «абстрактную универсалию», в очередной метанарратив. И попытки присвоения ее западной наукой и выхолащивания из нее основного, наиболее ценного в ней пограничного заряда смыслообразования и культуропорождения — уже происходят. Однако, в определенной мере транскультурационная парадигма защищена от подобных посягательств, потому что в идеале достижима лишь на путях «плюриверсальности», как динамического и равноправного взаимодействия различных миромоделей, и «критического космополитизма», как особого позиционирования индивида постнациональной эпохи. Пафос критического космополитизма является выражением парадоксальной ситуации эпохи глобализации — отрицания европоцентристской универсальности путем провозглашения другой универсальности, теперь уже не европоцентристского свойства. Эта ситуация также чревата эксцессами и искажением значимости и пропорций самих точек «провозглашения», но она несомненно более плодотворна, нежели запылившиеся просвещенческие и часто паразитирующие на них постмодернистские идеологии или примитивный этноцентризм изоляционистского толка.

В промежуточных эпистемологических моделях приверженцев «критического космополитизма» и нового понимания глобального мирового гражданства упор делается не на полюса, но на нюансы и оттенки инаковости, с тем чтобы преодолеть простую бинарность различия, застывшие ценности приверженцев идеала аутентичности, показной мультикультурный эгалитаризм с его примирительной идеей всеобщего синтеза и тупиковость постмодернистского абсолютного различия. И в условиях кризиса наций-государств и неудачи большинства социалистических проектов подобные нео-космополитические теории становятся своего рода альтернативами неолиберальной глобализации 39.

Итак, транскультурация прошивает собой все пространство культуры и социума эпохи глобализации. Она проявляется и в этноконвергенции, и в выдвижении принципа гибридности вместо прежней «чистоты», и в изменении отношения к национальным языкам и культурным традициям, которые теряют свой самодовлеющий характер, уступая место процессам транснационализации и полиглоссии, связанным с критическим космополитизмом. Пожалуй, самым упрямым и не поддающимся действию транскультурации фактором остается в современном мире религия, хотя и здесь заметны значительные изменения. Как любая эпистема, транскультурация является новым способом языкового мышления, порождая новые отношения между языками и культурами, новое понимание перевода и новые субъектно-объектные и логические связи, нередко взрывающие прежнюю логику западной модерности изнутри. В этом смысле транскультурация сознательно конституирует себя в противовес предшествующей эпистеме и строится на основе подлинно эгалитарной плюри-версальности.

В целом транскультурация основывается на комплексном переосмыслении или отрицании всех предшествующих основ доминировавшей западной современности/колониальности 36 — от нации государства до этно-расовых градаций. И в этом смысле транскультурация вполне отвечает фукодианскому принципу всеобщности и комплексности эпистемы. Главным элементом, который подвергается тотальному переосмыслению в транскультурной эпистеме, остается трактовка разнообразия и различия, иными словами, отношение к иному/другому и способы взаимодействия между разными инаковостями, коммуницирование с иным/другим. Эта модель мышления парадоксально ищет пути единения разнообразных иных в эпоху, когда дискредитированы все прежние метанарративы модерности. Делается это на путях деколонизации сознания и создания иного мышления как мышления самого иного. При этом категория лиминальности (или в более эмоциональном варианте «прóклятости» (Фанон 2003) модерностью), которая может быть применена как системная в транскультурном измерении, и является основой нового мышления.

Не в последнюю очередь это связано с назревшей необходимостью консолидации оппозиционных и левых дискурсов, оказавшихся парализованными собственной фрагментацией в результате падения великих нарративов. Транскультурная эпистема — это не новоиспеченный метанарратив, но осторожная попытка обозначить хотя бы какие то возможности взаимопонимания и солидарности в постсовременном пестром мире, которые не были бы связаны с дискредитировавшими себя прежними моделями, но вели бы к конструктивному диалогу, к общению инаковостей, а он в свою очередь, смог бы привести к превосхождению западной модерности и ее мифов.



temi-i-problemi-dlya-obsuzhdeniya-filosofiya-i-sovremennij-universitet.html
temi-i-trebovaniya-k-soderzhaniyu-i-oformleniyu-referata-po-kursu-amerikanskaya-kultura-hh-v-cherez-literaturu-spisok.html
temi-i-variacii-russkoj-poezii-xix-hh-vekov-glava-12-stranica-11.html
temi-i-variacii-russkoj-poezii-xix-hh-vekov-glava-12-stranica-20.html
temi-i-voprosi-vinosimie-v-ustnuyu-chast-ekzamena-po-etnologii-novejshij-svet.html
temi-individualnih-tvorcheskih-zadanij-po-kursu-ekonomicheskaya-geografiya-i-regionalistika-mira.html
  • holiday.bystrickaya.ru/obrazovatelnaya-programma-pechori-2010g-kratkie-svedeniya-o-sostave-i-strukture-obrazovatelnogo-uchrezhdeniya-ego-osnovnih-dostizheniyah-i-problemah-stranica-6.html
  • studies.bystrickaya.ru/konstituciya-ssha-ta-realni-prava-gromadyan.html
  • desk.bystrickaya.ru/plan-raboti-upravleniya-federalnoj-sluzhbi-gosudarstvennoj-registracii-kadastra-i-kartografii-po-respublike-bashkortostan-na-2011-god-stranica-2.html
  • college.bystrickaya.ru/114-predyavlenie-kontrolnoj-raboti-metodicheskie-rekomendacii-po-organizacii-samostoyatelnoj-raboti-studentov.html
  • university.bystrickaya.ru/gde-to-reet-burevestnik-vozmezdie.html
  • universitet.bystrickaya.ru/tema-1-dokumentirovanie-upravlencheskoj-deyatelnosti-uchebno-metodicheskij-kompleks-dlya-specialnostej-080106.html
  • laboratornaya.bystrickaya.ru/razrabotka-tehnologicheskih-reshenij-po-pererabotke-visokoparafinistih-neftej-na-primere-stavropolsko-dagestanskoj-neftesmesi.html
  • turn.bystrickaya.ru/planirovanie-i-promer-glubin-v-pribrezhnoj-zone-sudovimi-sredstvami-chast-6.html
  • testyi.bystrickaya.ru/avdasheva-s-b.html
  • notebook.bystrickaya.ru/habarovskij-kraj-monitoring-sredstv-massovoj-informacii-22-sentyabrya-2010-goda.html
  • education.bystrickaya.ru/-neizvestnie-stranici-russkoj-istorii-stranica-30.html
  • pisat.bystrickaya.ru/tema-1vzaimodejstvie-urovnej-modeli-osi-lekciya.html
  • kontrolnaya.bystrickaya.ru/publichnij-doklad-municipalnogo-obsheobrazovatelnogo-uchrezhdeniya-licej-1-za-2010-2011-uchebnij-god.html
  • kolledzh.bystrickaya.ru/aktualnost-prekrasnogo-chast1.html
  • teacher.bystrickaya.ru/glava-2-bolcmanovskie-kineticheskie-uravneniya-pod-redakciej-prof-l-a-shelepina-i-s-poslesloviem-prof-d-v-korolkova.html
  • composition.bystrickaya.ru/plan-raboti-ministerstva-obrazovaniya-moskovskoj-oblasti-na-ipolugodie-2012-g-yanvar-stranica-16.html
  • uchenik.bystrickaya.ru/kosmicheskaya-gonka.html
  • obrazovanie.bystrickaya.ru/predstavlenie-forma-individualnogo-chuvstvennogo-poznaniya-imeyushaya-svoim-rezultatom-cennostnij-obraz-obekta-voznikayushij-vne-neposredstvennogo-vozdejstviya-p.html
  • knigi.bystrickaya.ru/sobranie-sochinenij-55-pechataetsya-po-postanovleniyu-centralnogo-komiteta-stranica-3.html
  • obrazovanie.bystrickaya.ru/programma-oblastnoj-nauchno-prakticheskoj-konferencii.html
  • uchebnik.bystrickaya.ru/vedomstvennie-normativnie-dokumenti-vipusk-11-sentyabr-2007g-stranica-57.html
  • holiday.bystrickaya.ru/metodicheskie-ukazaniya-po-vipolneniyu-kontrolnoj-raboti-dlya-studentov-ekonomicheskih-specialnostej-iifo-habarovsk.html
  • paragraf.bystrickaya.ru/vserossijskaya-nauchno-prakticheskaya-konferenciya-aktualnie-voprosi-svyazej-s-obshestvennostyu-i-reklami.html
  • studies.bystrickaya.ru/3-prichini-razrusheniya-drevnerusskoj-e-g-mesherina-muzikalnaya-kultura.html
  • write.bystrickaya.ru/glava-2-psihologicheskie-osnovi-tehnologij-obucheniya-uchebnoe-posobie-izdatelstvo-tpu-tomsk-2003.html
  • doklad.bystrickaya.ru/viktor-murahovskij-semen-fedoseev-stranica-7.html
  • prepodavatel.bystrickaya.ru/uchebnij-plan-kratkosrochnoj-dopolnitelnoj-obrazovatelnoj-programmi-povisheniya-kvalifikacii-vvedenie-v-sistemu-inzhenernogo-analiza-msc-nastran-i-prepost-processor-msc-patran.html
  • institute.bystrickaya.ru/glava-1-harakteristika-tendencij-razvitiya-novoj-ekonomiki-a-yu-zabrodin-intellektualnie-uslugi-v-biznese.html
  • urok.bystrickaya.ru/primernoe-soderzhatelnoe-opisanie-kazhdogo-kriteriya-primernaya-osnovnaya-obrazovatelnaya-programma-obrazovatelnogo-uchrezhdeniya.html
  • zadachi.bystrickaya.ru/rabochaya-programma-disciplini-investicionnoe-proektirovanie-na-gosudarstvennih-i-chastnih-predpriyatiyah-rekomenduetsya-dlya-napravleniya-podgotovki.html
  • nauka.bystrickaya.ru/uchrezhdenie-obrazovaniya-gomelskij-inzhenernij-institut-ministerstva-po-chrezvichajnim-situaciyam-respubliki-belarus.html
  • predmet.bystrickaya.ru/serebryakovoj-nadezhdi-petrovni.html
  • tests.bystrickaya.ru/l-o-badalyan-obuchenie-i-vospitanie-detej-gruppi-riska-m-1996-s-30-40.html
  • notebook.bystrickaya.ru/internet-resursi-diplom-v-rassrochku-12.html
  • report.bystrickaya.ru/kadrovaya-politika-respubliki-belarus.html
  • © bystrickaya.ru
    Мобильный рефератник - для мобильных людей.